С радостью узнав, что все в порядке у детей моих, у Павлика и у Верочки, я с удовольствием закончил с ней разговор, поцеловав ее и наказав не отказывать себе и детям ни в чем и не жалеть средств, которые так же бренны, как и все остальное, я положил трубку.

После этого я вновь принялся рассуждать над чистым, все еще девственно белым листом бумаги.

Другой телефонный звонок сделал я сам. Я набрал номер матушки своей и, произнеся всегда одни и те же ласковые слова, узнал что также все в порядке и у неё, и передал привет ее супругу, с которым она состоит в браке недавно и об этом браке следует сказать больше.

Матушка написала мне стихотворенье:

Сыночек, у Тебя перенимая

Явленья мудрости и доброты,

Я до сих пор еще не понимаю

И всё боюсь: ужели это Ты?

Такой Ты чистый и такой сердечный,

Что я, мой сын, склоняюсь пред тобой,

Покорена навеки безупречной

Духовной и тончайшей красотой.

Но не стану отвлекаться, а продолжу свои занятия. Я стал думать о своем отце, которого нет на свете уже пять лет и, зная, что матушка любит этого итальянца, я благословил ее на этот странный брак.

Постепенно я стал возвращаться к работе, но по-прежнему не писалось, и тогда я собрал с книжных полок все, что может мне пригодиться для статьи, и задумался над стопками и фолиантами книг, которые теперь легли на мой письменный стол. Это были книги воспоминаний окружения Гумилёва.

Я не могу сказать, что все эти люди были мне интересны и приятны.

Его первая жена, Ахматова, поэт, но совершенно чужой мне по духу.