Не успел медвежатник это сказать, начал Барбуха фыркать, словно кот, которого гончие на дерево загнали. Тут пан староста наклонился и — цап! — уж держит Барбуху за шею. Да не за шею, нет, а за шиворот, как щенка. Барбуха как завизжит и — гоп, гоп, гоп! — вырвался да скок старосте на шубу, а там на плечо и в волосы вцепился. У важного господина вместо шерсти рука полна дыма, кругом дух пошёл тяжёлый, нос щиплет — просто беда. Да это ещё куда ни шло, — жала, сударик мой, похуже будут.

Право слово, не меньше пяти штук их в пана Ранду рядком засело.

Представляете вы себе, милые, какой это был танец! Бедный пан староста бекал и мекал, молил и вопил, кричал и рычал — и всё это так истово, так громко, что оглохнуть можно.

— Караул! — выл горемычный. — Караул, караул, горю!..

А МАЛЬЧИШКАМ ТОГО И НАДО. Не то чтоб они злодеи были и чужой беде радовались, нет, но больно смешливые и сразу ржать, только палец покажи. Один из них, между прочим страшный увалень, в бумажный кулёк затрубил. И ловко же у него получилось! Ах негодный, какой переполох поднял…

У пожарных, известное дело, страсть чуткий слух. Как услыхали трубу, сейчас же из-за стола и — ура! — скорей вон. Первый пожарник ложку в угол запустил, другой как ошалелый выскочил — похлёбку по столу разлил, третий на бегу куснул пирога и горло себе до смерти обжёг, четвёртый наизнанку каску надел и чуть навеки не осрамился, в таком виде на улицу выскочив. Да, спасибо, жена за рукав схватила.

— Не дури, отец, — говорит, — нельзя же каску наизнанку выворачивать: ведь она железная.