Свежее, здоровое, умное лицо с чуть пробивающимися светлыми волосами на бороде и верхней губе, с умными серыми глазами. Он заворотил лошадь, чтобы идти назад, но оставил плуг, очевидно желая отдохнуть и не прочь поговорить. Я взялся за ручки плуга и тронул потную сытую рослую кобылу. Кобыла влегла в хомут, а я сделал несколько шагов. Но я не удержал плуг, он выскочил, и я остановил лошадь.

- Нет, вы не можете.

- Только тебе борозду испортил.

- Это ничего, справлю.

Он осадил лошадь, чтобы взять пропущенное мною, но не стал пахать.

- На солнце жарко, пойдем в кустах посидим, - пригласил он, указывая на лесок вплоть у конца полосы.

Мы перешли в тень молодых березок. Он сел на землю, я остановился против него.

- Из какой деревни?

- Из Ботвиньина.

- Далече?

- Вон маячит на горке. - И он показал мне.

- Что же так далеко от дома пашешь?

- Да это не моя, здешнего мужичка, я нанялся.

- Как нанялся, на лето?

- Не, посеять нанялся - вспахать, передвоить, как должно.

- Что же, у него земли много?

- Да мер двадцать высевает.

- Вот как, а лошадь это твоя? Хорошая лошадь.

- Да кобыла ничего, - говорит он с спокойной гордостью.

Кобыла действительно такая по ладам, росту и сытости, каких редко видишь у крестьян.

- Верно, живешь в людях, извозом занимаешься?

- Не, дома, один и хозяи 1000 н.

- Такой молодой?

- Да я с семи лет без отца остался, брат в Москве живет, на фабрике. Сначала сестра помогала, тоже на фабрике жила, а с четырнадцати лет как есть один, во все дела, и работал, и наживал, - сказал он с спокойным сознанием своего достоинства.

- Женат?

- Нет.

- Так кто же у тебя по домашности?

- А матушка?

- И корова есть?

- Коров две.

- Вот как! Сколько же тебе лет? - спросил я.

- Восемнадцать, - отвечал он, чуть улыбаясь и понимая, что меня занимало то, что он, такой молодой, так мог устроиться.