Затем бьет восемь, а она все еще не готова Она опять пила капли, - на этот раз гофманские, - она надевает свое лучшее белье, румянится, пудрится... В восемь же с половиной раздается новый звонок, который поражает ее, как громом: приехали! Аннушка тяжело бежит в переднюю, от волнения, она тоже сама не своя, - не может сразу отворить дверь...

Они - на этот раз два студента - приехали в огромной старозаветной наемной карете, запряженной двумя исполинскими клячами. Они тоже франты, и тоже без калош, и ноги у них тоже окаменели с морозу. В гостиной, как всегда, холод и скучно горят пахнущие керосином лампы. Они терпеливо сидят в одних мундирах, блестя зеркальными головами, благоухая фиксатуаром и бриллиантином, с большими бантами из белого атласа на груди, точно шафера. Они сидят молча, ждут вежливо и стойко, смотрят на запертые со всех сторон двери, на мерзлые стекла, мерцающие синими и красными огоньками, на рояль, на портреты великих певцов и певиц по стенам, слушают глухой звон и гул трамваев за окнами, тревожные шаги Аннушки и самой артистки за дверями... И так проходит четверть часа, полчаса, сорок минут... как вдруг одна из дверей неожиданно распахивается. Они, как по команде, вскакивают с мест, а артистка быстро, с очаровательно-беспечной улыбкой, идет к ним навстречу:

- Ради бога, простите, господа, я, кажется, заставила вас ждать... Что, разве уже пора? Ну что же, едем, если угодно, я готова...

На скулах ее даже сквозь румяны и пудру горят багровые пятна, изо рта пахнет ландышевыми каплями, от рук кремом, от воздушного платья из дымчатого газа духами. Она похожа на Смерть, собравшуюся на бал. На ее сложную и высокую прическу на завитые и взбитые со всех сторон серые волосы накинуто что-то черно- кружевное, испанское, на голые плечи с огромными ключицами - шубка из белой кудрявой козы...