- Как же он вводил? - заинтересовались в редакции. - Плыл перед носом, - лаконически ответил капитан. На бесшумном примусе сварили наловленных накануне Батуриным раков. Весь день раки дрались в ведре, злобно щёлкали клешнями и хлопали хвостами. Миссури стояла на книгах, глаза её метали зелёные брызги, она шепела, и хвост её, похожий на круглую щётку, странно дрожал. Сейчас раки лежали успокоенные - оранжевые и пурпурные, чуть подёрнутые старой бронзой - на синем блюде. Водка была прозрачна, как лёд, рюмки потели, и звон их соперничал со звоном точнейших часов, спешивших к далёкому утру. Ледяная ночь шумела листвой по крыше. Было слышно, как за две версты неслись поезда, изрыгая ржавое пламя. Звёзды падали за стёклами окон, гонимые ветром. Уют наливался теплом, - из медного чайника со свистом вылетал пар. Миссури ходила около стульев и нежно мяукала, вся в ярком круге лампы-молнии, боясь ступить в тень под столом. Батурин, выпив, любил говорить печально и значительно. - Слышно, как уходит время, - сказал он закуривая. Табачный дым обтекал сверкающее ламповое стекло, и он долго следил за ним. - Вот это тишина! Берг тишины боялся. Боялся мёртвых ночей и одиночества. Он был молчалив, спокоен. "Тихий еврейский мальчик" - думал о нём Батурин. У Берга часто болело сердце. По ночам оно мотором гудело между рёбер, и Берг затихал, не засыпая, прислушивался к предсмертной обморочной тоске. Из упрямства, из мысли, что писатель должен пройти через всё он заставлял себя спать в полуразрушенном мезонине на сене. Ветер насвистывал в щели и ворошил сено, шагал по гулкой железной крыше, тупо стучал еловыми лапами в оконную раму. Но Берг терпел. Утром этого дня он, как всегда, вставал рано и пошёл на Серебрянку купаться. В иссиня-чёрной воде струились по дну, как волосы, мёртвые травы. Едкая роса капала с осин. Над ельником в тумане, как бы в дыму пожара, выползало косматое клюквенное солнце. Берг быстро разделся, погладил голубоватую вялую кожу. Солнечное тепло не могло пробить мощную толщу сырости.