Пение затихло… Певчие одевали свои балахоны, как-то странно взмахивая рукавами…

От свежей могилки с памятником молящегося ангела исходит тонкий аромат роз и гелиотропа…

— Катя, идем! Все кончено! — шепчет Тата и берет ее под руку.

Ее глаза опухли от слез, губы дергает судорога.

— Постой еще немного…

И молодая женщина смотрит, не отрываясь, на свежую могилку и на молящегося ангела, перевитого венками роз и левкоя…

А в голове шумит… И сердце замерло, как неживое…

— Мама, какие это духи? — слышится ей, как во сне, жалкий серебристый и милый голосок.

— Ирис и вербена! — Ирис… ирис… вербена…

Чье-то незнакомое сочувственное лицо склоняется к ней.

— Домой, скорее домой! Это пройдет, пройдет, не беспокойтесь…

— Вербена, — уже громко твердит она, — вербена…

И замертво падает на руки Таты…

— Уйди, уйди! Не могу… Мучитель…

— Не гони, Христа ради… все равно, прошлого не вернуть… Будем вместе мыкать твое горе… Голубка, родная, жизнь моя, радость…

Листья давно пожелтели… Балкон обнажился… Осеннее солнце бросает прощальные лучи на цветные стекла… Красноватый отблеск от них резким пятном ложится на его разом поседевшую голову и на ее срезанные во время горячки кудри…

— Уйди, уйди!

Она отталкивает это когда-то непобедимое, гордое, а теперь жалкое и молящее лицо…

Какая мука в опустевшей груди… Какая пытка…

Все кончено… Ни любви… ни ласки…

Их унес бледный мальчик с собой в могилу…

Жутко… больно….

И зачем он приходит мучить, терзать ее… Бесполезно… Между ними он — беспомощный, трогательно хилый…