"Глядит как-то. Сказал я ему: "Поставь-ка вон этот ящик от печки подале, а то как бы от огня не разогрелось, храни бог"… Потому политура была в ящике-то, спирты… Сказал я ему, а он так и выпучился на меня. То на меня глядит, то на ящик. Поглядел, поглядел и ушел. Вот жду его так с четверть часа — нет. Пошел в сени, самовар стоит холодный. Думаю, не за водой ли ушел? Позвал — нет ответу. Истинно чудеса творятся! Достал балык — захватил я его из Москвы фунта два, хороший осетровый балык, восемь гривен фунт, — достал балык, хлебца отрезал ломоть, да на белый-то хлеб положил его, вроде бутерброту, положил, значит, перекрестился и только было, господи благослови, рот разинул, гляжу — как есть вокруг всего дому засвистали в свистки, затрещали, заверещали, а плотники в окна рыла пялят… Бросил я этот бутерброт, сунулся было в дверь, хвать — и наскочил на бляху. И Родион тут, указывает на меня и говорит: "Вот он!" Меня и сцапали человек восемь народу. Сцапали и поволокли… Я кричу, вопию: "Что такое, помилуйте…" — "Там разберут!" — "Хошь одеться, говорю, дозвольте — холод, осень!" — "Там у нас дамского полу нету!"… Вцепились, хоть что хошь! Не понимаю. Думаю — не придумаю. Волокут1 А кругом плотники, рабочие, сторожа, дворники… Господи, боже наш! Что такое, за что? "Помилуйте, вопию, я купец, домохозяин, капитал имею… У меня дети… Супруга…" А мне в ответ: "В Москве у такого-то, мол, вокзала тоже домохозяева жили, тоже с супругами"… Как услыхал народ про это самое, та-а-к и надвигает! Вижу я, дело худо, попал я в кашу, а в каком она смысле — и не знаю… Как про дорогу-то упомянули, так у меня и у самого-то дух замер… Ни в чем не виновен, разрази меня гром, ежели я… Сам со слезьми моими… и кровь свою отдам… Чист пред богом весь, а испугался! "Ну-ка, думаю, какое-нибудь окажется касание, бог его знает? Что такое? Что будет?" Все нутро так у меня и занялось холодом… Думаю: "Храни бог, за жену возьмутся — умрет! Ведь с единого взгляду кончится.