— Мы, говорю, Дарья Николаевна, должны это… трах.
— Что это, говорит, такое трах?
— А так, говорю, трррах… то есть, чтоб к черту это все, чтобы над нашим полом кто командовал. Я, говорю, я если бы только не видел отца Савелиевой прямоты, потому как знаю, что он прямо алтарю предстоит и жертва его прямо идет, как жертва Авелева, то я только Каином быть не хочу… А то бы я его… Это, понимаете, на отца Савелия-то! Ведь не глупец ли? Ну, а она, эта Данка-Нефалимка, говорит: «Да вы знаете ли цену Каину-то? Что такое, говорит, ваш Авель? Он больше ничего, как раб, раб, маленький барашек, искатель, — у него рабская натура, а Каин деятель. Вот, говорит, как его аглицкий писатель Бирон изображает…» Да и пошла. Ну, а тут все эти го-ма-го меня тоже наспиртуозили, и вот хочу быть я Каином, да и шабаш. Слава Богу моему и Создателю, что не было там отца Савелия, я бы ему непременно согрубил. Вышел я оттуда домой весь в азарте, дошел до отца Протопопова дома, стал перед его окнами и закричал: «Я царь, я раб, я червь, я бог!» Боже, сколь я был постыжен и уязвлен! Отец протопоп встали с постели, подошли в сорочке к окну и, распахнув раму, крикнули: «Ступай спать, Каин!»… Я ведь вам говорю — министр юстиции: все он провидит, все духом своим изобличит и предусмотрит. Я затрепетал весь от этого слова его «Каин», потому только что собирался в Каины, и отошел к дому, и вся моя строптность тут же мгновенно пропала. — Но гнев отца протопопа не проходит, нет, нет, и до сегодня не проходит. Я приходил и на колени становился; винился во всем и каялся — говорил: «Отец протопоп! Бог грешников прощает, ужели же я больше всех грешников грешен?» Но на все один ответ, — заключал, вздыхая, дьякон. — На все едино решение: «иди».