нет, лучше не вдоль то, а по боковой. Если предположить, что самый наш мозг поверх другого мозга, как шляпа поверх головы, что тот в настоящую думающий, подкорковый, раскланивается моим мышлением, приветственно приподымает его при встрече с..." Но вперерез мысли точно тень опустившегося семафора и о слух ватным прикосновением:

- Прошу предъявить ваши сновидения.

Квантин приподнял голову. Под кондукторским кантом рыжая борода, сквозь бороду улыбка:

- Будьте любезны, приготовьте ваши сны-с.

Квантин, не понимая,- следуя ритму, не смыслу,- вынул из кармана билет:

- Это?

Щипчики, остро вщелкнувшись в картон, снова в ладонь; снизу голубой круг фонаря - и сквозь выщелкнутые дырочки, как сквозь крохотные оконца, реющие спутанные нити лучей - пестрые точки, линии и контуры; Квантин, сощурясь, пробует вглядеться, но и оконца уже прыгнули в ладонь, голубой фонарь отвернулся и сквозь бороду, вперемежку с улыбкой:

- Торопитесь. Легко прободрствовать. Пересадка.

Квантин хочет спросить - куда и при чем тут сны. Но спина кондуктора уже выскользнула из двери, и вдоль вагонов где-то из-за десяти стенок слышится его веселое: "Попрошу предъявить ваши сновидения".

Делать нечего. Квантин поднялся и - к выходу. Ноги его как-то ватно легки и пусты, портфель под локтем мягок и упруг, как взбитая к ночи подушка. Ступеньки сводят шаги вниз. Под подошвами теплая земля. В стороне от остановившихся колес - новый состав. Квантин идет сквозь темноту навстречу столбу искр над часто дышащим паровозом. Они бьют радужным костром вверх и опадают гаснущими осыпями к земле. В блеске их вычерчивались очертания трубы. Это старая распялая воронка, круглый лунный кратер, подпертый кривой ногой, напоминающей еще Стефенсоновы времена, когда поезда только-только учились ходить, расталкивая поршнями пространство, сонно разлегшееся поперек рельс.