- Не знаю почему, но при появлении усталой моей матери в заношенном сарафане оживленный разговор смолкал и присутствующие расступались, освобождая проход к столу.

Хозяин еще любезнее склонял голову набок и, дав матери время поклониться, холодно спрашивал:

"Вам что угодно?"

Мать вместо ответа жалобно восклицала:

"Батюшка Сидор Пантелеевич, да ведь вы же меня знаете, да я же к вам с тем же..."

"А именно?" - опять спрашивал Кондрашов.

Мать начинала причитать:

"Тяжело, больно, батюшка Сидор Пантелеевич... Долгов нам не обобраться, батюшка Сидор Пантелеевич... Ребята все обносились, батюшка Сидор Пантелеевич... Сделай милость, купи штоф обратно, батюшка Сидор Пантелеевич..."

Кондрашов делался еще длиннее и вежливо возражал:

"Нынче время неблагоприятное. Расчетная неделя денег у самого нет, а тут все идут... Не могу".

Тогда мать по очереди ставила нас всех, приведенных с собою ребят, на колени, становилась рядом с нами сама и командовала:

"Кланяйтесь!"

Искоса поглядывая на мать и соразмеряя по ней свои движения, мы начинали безостановочно кланяться до тех пор, пока Кондрашов не говорил:

"Ну, будя. Куплю".

Тогда мы вставали и уже становились только свидетелями следовавшего за поклонами разговора.

"Почем продаешь?" - спрашивал Кондрашов.

"По рупь с гривенником, как отпускали", - говорила мать.

"Да ведь штоф-то бракованный", - укоризненно замечал Кондрашов.

"Да уж какой дали, - отвечала мать и тут же поспешно прибавляла: Возьмите хоть по рублю".

"Семь гривен дам, - называл свою цену Кондрашов и тут же, смилостивившись, кончал разговор: - На квиток, поди к приказчику - по восьмидесяти возьмут".

Мать еще раз кланялась, брала квитанцию и уходила. За нею гуськом торопились мы, ребята, и сразу же, выйдя из конторы, разбегались кто куда.

Горло мое пересохло, да и надоело мне говорить, - надо было уступить место другим. Следовало только хорошо кончить речь, но у меня ничего не вышло.