Дядя Терень усмехается, забирает радиограмму и трогается в путь.

Он идет и бормочет в усы песню, которую сам придумал:

Долог путь до моря сизого... Эх!

Тяжек путь до острова скалистого... Эх!

Где ты, мачта, где, заветная?

Э-эх!

В тундре - весна. Звенят большие и малые ручьи. Со стоном взламываются речушки в горах. Дрожат покрытые тонкой пленкой заморозков рябоватые озерца, лужи, купели стоячей, остро пахнущей мхом и землей талой воды.

Вода всюду. Ступишь ногой в мох - и мох сочится. Тронешь мшистую кочку - и кочка сочится. Станешь робко ногой на ледок - и из-под ледка брызнет вода, звонкая, весенняя.

Вся тундра сейчас - сплошное болото. Оно оживленно всхлипывает под сапогами, мягкое, податливое, покрытое желтой прошлогодней травой и нежным весенним мхом, похожим на цыплячий пух.

Весна входит в тундру робко и неуверенно. Останавливается. Оглядывается. Испуганно замирает под нежданным нордом, ежится под метельным остом и все-таки идет, л дет... Уже сполз в лощины снег, но еще не стаял. Уже открылись забереги, но лед еще прочен. Уже появился гусь, но нет еще комара.

Подо льдом на реке свершается невидимое глазу великое движение. Гидрологи отмечают повышение температуры я падение солености воды в залнве - верные приметы надвигающейся весны.

Но на промыслах и зимовьях Восточного берега, где гидрологов нет, самая верная примета - дядя Терень.

- Скоро быть большой воде, - радостно говорят в избах, - Уже дядя Терень пошел.

Третьего дня его видели в бухте Белужьей, вчера его несшо слышали на Сопочной Карге. Он идет на двадцать дней впереди большой воды. У него свои расчеты. Ни разу еще не било, чтоб они не оправдались. Делайте заметки в календаре, высекайте топором зарубки на палке - через двадцать дней в том месте, где прошел дядя Терень, быть большой воде.