Дядя Терень неторопливо достает из-за пазухи очки, напяливает их на нос. Глядит в письма. Действительно: от двадцатого ноября - "горячо-горячо целую", от девятнадцатого декабря - "крепко целую", а от третьего мая "целую" просто, без никаких.

- Ну? - тревожно спрашивает Арсений.

Какого ответа он ждет? Утешения или подтверждения злой догадки? Дядя Терень необычно серьезно вертит в руке письма и молчит.

- Ну? - снова спрашивает Арсений.

- Это весна... - наконец произносит старик. - Весна в тебе бушует, парень.

- Весна? - растерянно переспрашивает Арсений. - При чем тут весна?

На печи запел чайник. Дядя Терень ставит его на стол и принимается за еду. Арсений ничего не ест, вертит в руках письма.

- Ты не спорь, не спорь... - бормочет он, - я эти письма до дыр перечел. Я каждое слово в них перетряхнул, взвесил.

Не зря ведь слово сказано. Каждое слово свой смысл имеет.

- Это у тебя оно нонче смысл имеет, а бабенка твоя их зря ставит. Какое в голову придет.

- Не бывает так, старик, не бывает. Слово от души пишется. Вот от двадцатого ноября письмо... Я его наизусть помню. С тяжелой душой письмо писано. Скучала по мне, видно, мучилась... - Его лицо становится добрым, нежным, серые глаза голубыми.

- Мучилась? Ну вот... - поддакивает дядя Терень и смеется.

- Потом пошли письма смущенные... будто виноватые.

В чем-то был ее передо мной грех. Был. А последнее письмо - вовсе легкое. Так, без души пущенное. Пишет: в кино была.

- А что же, ей и в кино не ходить?

- Да писать-то мне об этом зачем? Я ведь в кино не хожу. Ну, ходи, ходи в кино, - кричит он вдруг в дгерь, словно продолжая свой давний спор с женой. - Да пишешь-то мне об этом зачем? Сладко ль мне такое читать?

- Кровь в тебе бушует, парень, - качает головой дядя Терень. - Это от одиноческой жизни. Бывает...

В печи потрескивает плавник, обуглившиеся головешки рассыпаются и последний раз вспыхивают ярким светом и гаснут.