Глаза его не отпускали меня, в них явилось темное, злое - и этот огонек разгорался. Я поежился, как в ожидании удара. Да и меня можно понять, ведь этот старик был блаженный. А с таких какой спрос? Мои деревенские называли его просто Коля-дурак, и он не обижался на них, а может, и обижался - кто знает? Но в этот миг он снова заговорил:

- Так что не перепутай. Ожидай меня завтра. Ты понял? Завтра! Последние слова он произнес как приказ и, чуть помедлив, добавил: - А лично к тебе будет просьба. Приготовься, просьба большая. Будешь моим порученцем...

- Как вы сказали?

- А вот так, а не эдак. И нехорошо переспрашивать у дурака. - Он схохотнул и прикрыл рот ладонью. Когда отвел ладонь от лица, щеки выглянули серые, неживые. Такими же печальными стали глаза. И голос теперь такой же, уставший, больной. - В общем, коллега, я рад за тебя. Поговорил с дурачком...

- Зачем вы так? Да и какой вы дурачок? Еще недавно были учителем, да и теперь хоть куда... - Я говорил тихо, как бы про себя, но он хорошо слышал мой голос.

- Не надо меня утешать, это грех...

- Что за грех? Объясните.

Но он молчит, смотрит поверх меня, не отвечая на вопрос. Затем лицо его светлеет и серая пленочка со щек сползает. Мне даже кажется, что он опять улыбнулся. И голос вышел такой же, спокойный, доверчивый:

- Ты, наверно, слышал, что меня недавно поштопали. Я ведь в санатории оказался в кои-то веки. Поспал на белых простынях, похлебал куриного супу. Ну и так, чики-брики, - произвели мелкий ремонт. Даже зубы поправили. Теперь проживу девяносто лет. Поди много, аха?

- Ну что вы! Живите как Бог пошлет.

- А вот это правильно, про Бога-то. - Он сделал какое-то движение рукой, точно бы хотел дотронуться до меня. - А ты стал здоровущий! На плечи-то хоть корыто ставь. Такой же дед Василий ваш был. Вот гляжу на тебя, а вижу его - и плечи, и стать. И так же ходил - лбом вперед. Медведи так ходят, да-да...