- Кстати, вы любите себя разглядывать в зеркало?.. Аха, молчите! Значит, тоже не любите. И для меня это сущая пытка, как голому стоять на морозе.
- Зачем так мрачно, Николай Поликарпович?
- А вы взгляните на меня повнимательней. Разве я еще человек? И это правда, не утешайте. Как взгляну на себя в зеркало - так и упаду, как в колодец. От стыда, конечно, ведь стар как пень. И волос на голове совсем не осталось, только на висках шевелится какой-то пух - как униженье мое, как срам... Старость, знаете, всегда безобразна и совсем не мудра, как думают многие, если не все. Но перехожу к другим частям своего дорогого лица, ха-ха...
Он схохотнул и перестал говорить. Затем задышал тяжело, с перерывами, точно у него заболело сердце или теснило в груди. Так и было, наверное, но вот боль прошла, и он опять ожил.
- А теперь на мой нос посмотрите. Да поближе подойдите, поближе... Он манил к себе ладонью, приглашая подойти. И я сделал шаг вперед. Он еще больше оживился, пиджак на груди затрепыхался, и мелко-мелко задвигались усы. - Хорошо, миленький, превосходно. Теперь все разглядишь, как в телевизоре. Только не пугайся, что нос мой похож на сосновую шишку и весьма красноват, весьма. Но это не от водки, нет-нет, от другого. У меня расширение самых верхних сосудов...
Он еще хотел что-то добавить, но я остановил:
- Зачем мне эти отчеты, Николай...
- Поликарпович, - подсказал он и опять схохотнул, а я его снова поправил:
- Давайте сменим пластинку. Значит, вы отдохнули в санатории? И это хорошо...
- Нет, не хорошо. Мы же с вами давно не виделись, - он опять перешел на "вы", - потому я и хочу отчитаться. Но если спешите - отложим до завтра...
Он посмотрел на меня вызывающе и сердито. В глазах заходили, задвигались тени - какие-то приливы, отливы, и я поспешил его успокоить:
- Я никуда не спешу.