А от Бориса и Глеба ничего не осталось. В том океане несправедливости, в котором мы жили и живем, эта горькая капля почему-то тревожит меня, толкает к тому, чтобы хоть в нескольких словах написать историю двух мальчиков, которую нельзя назвать неправдоподобной, потому что неправдоподобно все испытанное нами. Было это на Первом лагпункте Устьвымлага страшной зимой сорок второго года. Давно умолкли фанфары нашей победы под Москвой, и не было еще торжества Сталинграда. А немцы уже захватили Украину, Белоруссию и огромный кусок российской земли, дошли до Кавказа, до Волги... Ежедневные сводки Информбюро, пусть и сглаженные неправдой и бодрым голосом Левитана, наводили непроходимую тоску. Было очень голодно, ящик с оледенелыми трупами выезжал за зону не один раз в сутки. И свирепствовали лагерные начальники, силясь выполнить план, который теперь звался "оборонным". А "оперы" выискивали среди заключенных "пораженцев" и даже "заговорщиков". В новых этапах прибывали заключенные с военными статьями. Потому что какая-то часть советской территории освобождалась, некоторые города, вроде Харькова, переходили из рук в руки, и первым делом там хватали "сотрудничавших с фашистами". Настоящие предатели, полицаи, каратели отступали вместе с немцами, и нашим "органам" доставались лишь сапожники, чинившие немецкие сапоги, кухарки, варившие немцам суп, и, конечно, "немецкие подстилки", как называли женщин, которые добровольно или насильно становились любовницами оккупантов. Самые странные, ранее незнакомые и чуждые нам люди появились на нашем лагпункте. И среди них как-то сразу выделились два брата - Борис и Глеб. Разница между старшим и младшим была, вероятно, очень невелика: Борису не больше восемнадцати, а Глебу не больше шестнадцати лет. Они походили друг на друга, и все же младший был очень младшим, а старший - очень старшим. Они никогда не разлучались, и не только не примкнули ни к одной из тех лагерных групп и группочек, на которые всегда разбиваются заключенные, но отталкивали всякую возможность общения.