Но что человек предполагает, то бог часто располагает по-своему.

Так случилось и тут, несмотря на удивительную тонкость подхода, - может быть, несколько даже перетоненную.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

После "тайных сношений" с митрополитом Серафимом, которые не могли быть лёгкими, ибо "первенствующий член, старший митрополит в России" был "осторожный до трусости", Муравьёв возобладал над выступающею чертою характера владыки. Он убедил робкого митрополита ехать к государю. Полагали, что в этом Муравьёву много помогла мастерская, по некоторым суждениям, редакция протокола и доклада, составленных и переписанных самим Муравьёвым "без помощи канцелярии и без ведома исправлявшего должность обер-прокурорскую" (т. е. без ведома Протасова).

Последнее, может быть, происходило и не совсем так. Трудно представить, чтобы всё это могло устроиться в совершенной тайности от Протасова, да и была ли в том какая надобность? Дело ведь велось в его пользу... Но чистосердечный секретарь верит, что Протасов ничего не знал.

"Доклад", с которым Серафим должен был предстать государю, с просьбою "о перемене обер-прокурора", Муравьёв сам составил, и сам его переписал, а затем сам же "собрал подписи от всех прочих синодальных членов".

[В воспоминаниях или записках, которые были в шестидесятых годах напечатаны в "Русском вестнике", помнится, как будто были поименованы все лица, подписавшие этот доклад. (Прим. автора.)]

Филарета Дроздова, повторяем, в эту пору в Петербурге не было, и подписи его под этим конспиративным актом Муравьёвского сочинения нет.

Члены синода решили подписать этот акт, который, впрочем, был исполнен чрезвычайной мягкости и умеренности, а при том он даже изобиловал лестью "гусару", выраженною аляповато, но в самом семинарском вкусе. Это заставляет думать, что, кроме авторства Муравьёва, тут есть и редакционные вставки и поправки людей иного воспитания.