- Не будь трусом, в крайнем случае дадут суток пять, но не законвоируют. Хлопотное дело...

- Да так-то оно так. Питаюсь лучше, чем на воле. Часом живем. А все-таки...

Мы с бочкой появлялись и в женской зоне - подъезжали к уборной.

- Красотка, задержись, - крикнул я.

- Черпай, черпай, вонюха... И убирайся! Ищи дуру.

А другая задержалась около нас. Приглядная, одетая чисто. Ждала, что скажем.

- Подойди ближе, - сказал я. - Не кусаемся. Не волки.

- Отчего вас называют золотарями?

- Золотые мы. Богачи.

Она молчала. Мы торопились заполнить бочку. Вдруг сказала:

- Забегай в гости. Чё лыбишься?

"Боязно к бабьему сердцу прилипнуть", - подумал я.

Синеглазая, пухленькая подошла ко мне ближе.

- Зойка. Забегай.

Только мне и Вольдемару разрешали бывать с бочкой у женщин. Вольдемар не знакомился с молодицами, а я загляделся на синеглазую Зою. Она была старшей дневальной и, понятно, на день оставалась в пустом бараке.

Однажды я принес Зое сливочное масло. Она рассмеялась:

- Люблю богатых женихов...

Скидывала с меня одежду, а я боялся задерживаться в ее бараке.

- Чудак! - Она смеялась. - Полежим здесь, как на воле... Я послала свою помощницу охранять нас. Появится дежурняк в зоне - она прибежит. Успеешь смыться. Редко случается с мужиком полежать. То начальника боишься, то уголочка нет. За чеснок и за масло благодарим. Нинку не помнишь? К повару бегала. Светленькая. Белоруска. Ватрушки он ей пек. Дважды в карцере отсидела. А недавно ее на сельхоз отвезли. Мечтает мальчонку родить. Досрочно освободят. Добилась. И мне бы давно рожать...

Вольдемар, покачивая головой, предостерег меня:

- Баба - главное зло.

- Молчал бы, если затвердело сердце. Без бабы народ бы вымер.

- Но только не здесь путаться... Жена - закон!

- Не хочется быть пугливым зайцем. Авось гром и не грянет.