- От знакомых, иногда даже пользуюсь слухами, которые оказываются бредом. Меня вообще можно запросто купить. Я, как ни странно, очень доверчивый. Хотя, кстати, бандитов чувствую, они меня пытались опекать на съемках. Я их послал.
- А как происходит предложение такой опеки?
- Директору картины предлагали меня охранять тысяч за двадцать. Приходит человек в шикарном пальто, якобы сниматься в массовке. Потом тихо, но убедительно говорит: "Можно пообщаться с вами наедине?.. Сейчас такое время, возможны автокатастрофы, убийства. Мы хотим вас защищать". Это было на съемках "Хрусталев, машину!" Я ходил к Аркадию Крамареву - начальнику питерского ГУВД в эпоху Собчака. Я, между прочим, с ним работал в фильме "Мой друг Иван Лапшин". Крамарев был тогда майором, с ним хорошо было работать, он был очень толковым консультантом... Так вот, в какой-то момент я понял, что и он с преступностью не может ничего сделать. Ну, пришлось обходиться без них, просто получилось, что у меня оказался поклонник авторитет "в законе". Он быстренько расставил все на свои места, и от меня отстали.
- Вам интересно жить сейчас?
- Мне трудно - и не потому, что я долго и тяжело болею, не потому даже, что затормозились съемки "Трудно быть богом". Просто наступило такое время, когда непонятно, для кого я делаю свое кино. Раньше я понимал, что должен сказать правду, понимал, с кем должен бороться, и чувствовал, как это сделать. А сейчас сквозь шум не пробиться. Раньше мы могли, пусть и романтически, говорить о своих идеях и идеалах. И знали, что это не стыдно. Теперь этот романтизм вроде бы неприличен... Мы живем в скверном государстве.
- Прежнее, советское, вам больше нравилось?
- Нет, вовсе нет. Я говорю об ощущениях, касающихся моего "я". Я понимал смысл самого себя, понимал, зачем я нужен. Теперь - нет. Кому рассказывать правду и кому она нужна?
- Раньше писали о потерянном поколении, теперь - о растерянном, растерявшемся.