На миг проскользнуло в мозгу, что он, непонятно как, охвачен бездушностью и черствостью брата по отношению к окружающим, равнодушием, которое характерно было для покойного. Он лежал без сна, и чем дальше, тем труднее, тем почти невозможнее было ему осознать горе, прочувствовать всю неизмеримую глубину его... Что-то странное, необъяснимое творилось в его душе. Потом он заснул и приснился ему его брат-близнец, Фуад, который уехал в Москву и вот уже три года, как там женился. - Смотри же, -говорил он Фуаду на прощание, - будь осторожен, сам знаешь, какое время смутное. Звони почаще, мама будет беспокоиться, понадобятся деньги, дай знать, пришлю моментально.

Фуад кивал, соглашаясь, но во взгляде его была непонятная ему отрешенность, туманность, видно было, что мыслями он далеко отсюда, от брата. Это его сердило.

- И не будь разиней, - сказал он в сердцах. - Люди только того и ждут, чтобы тебя облапошить. Научись жить.

Фуад улыбнулся ему вдруг такой беззащитной, мягкой, доброй улыбкой, будто они прощались навсегда. И он понял, что никогда тот не научится жить, и будут его постоянно обманывать, и он в ответ будет вот так вот, как сейчас, улыбаться. У него сердце защемило.

- Обнимемся, брат, - сказал он.

Они обнялись. Потом он полез в карман и вытащил деньги.

- Ничего не говори, - сказал он. - Ты уезжаешь. Не помешает. Бери.

- Нет, не надо, - сказал Фуад, осторожно отстраняя от себя руку брата с деньгами. - Ты с мамой, тебе будет тяжелее, оставь. - Бери, тебе говорят, - он насильно впихнул деньги в карман брату. - Для тебя отложил. Не такие уж большие деньги - тысяча баксов. На первых порах может сгодиться, пока устраиваться будешь.

И Фуад уехал.

Утром он проснулся с тяжелой головой, к тому же еще и сердце побаливало, чего раньше с ним никогда не случалось, никак не мог вспомнить, что видел во сне, встал, оделся. Надевая пиджак, по привычке пощупал нагрудный карман: он был пуст.