Бабушка была ласкова к Наташе, не понукала и не запинала ее на каждом шагу, а присматривалась и прислушивалась к ней, чтоб сперва ознакомиться с нею после долгой разлуки и вполне понять ее и изучить. Но забота о том, чтоб хорошохонько пристроить Наташу, не выходила из думки Марьи Афанасьевны, и она в тот же вечер и опять на другой день, оставшись одна с зятем, проговорила:

– - Да, Боринька, вот и новые заботы: надо подумать о дочери; надо хорошего человека приискать, чтоб был ей ровня…

– - И, матушка! -- отвечал опять Борис Михайлович.-- Каждому дню свое: бог позаботится обо всех. Придет время, тогда принадумаемся. Когда рожь, тогда и мера.

Но бабушке поговорка ее вошла в привычку, и дня не проходило, чтоб старушка не проговаривалась. Она перебирала про себя всех женихов, каких только знала в губернии, и с глубоким вздохом качала головой: "Все не то!" Ей нужен был наперед всего нравственно-безукоризненный человек -- так высоко ценила она достоинства внучки своей, а затем она также требовала от него порядочную родословную, хорошее состояние, уваженное положение в свете или обществе; само собою разумеется, что наружность и лета должны были всему этому отвечать. Словом, трудно было по этой статье на бабушку угодить: не знаю, так ли причудлива будет со временем внучка.

Дни шли за днями, и между братцем и сестрицей, губернским архитектором и Наташей то есть, не было заметно никакой особенно тесной дружбы; не видавшись несколько лет, они как будто чуждались несколько друг друга, потому именно, как я уже сказал, что девочка и девица вовсе не одно и то же лицо: первой нельзя более узнать во второй, и старый друг и товарищ девочки стоит перед девицей невольно растерявшись и не находя ладу и меры для слов своих и обращения с нею. Впрочем, как братец и сестрица, они стали мало-помалу опять свыкаться.