– Это ещё что за Афоньки-Адоньки? – вмешалась Баба Яга – Небось слаще морковки ничего не ели, ни ума у них, ни разума. Не нужны они нам, чучела такие-сякие!
– Хи-хи-хи! Чучелы! – пропищал Кузька, и Лешику стало страшно.
– А где ж волшебный сундучок, Кузенькина радость? – пропела Баба Яга, покачивая люльку. – Или вы с дедом Диадохом забрали себе чужое имущество? Я уж и то подумала: слетаю, мол, сама принесу. Нельзя грабить деточек, нельзя!
Кузька в люльке с тюрей во рту промямлил:
– Отдавай мой сундук сей же час, чучело зелёное! Ты – вор, и твой дед – разбойник! – И Кузька заснул.
Тюря упала на пол. Яга кинула её в печь, в огонь, поглядела на Лешика:
– Сам сбегаешь за сундучком или мне, старой, свои косточки тревожить?
СУНДУЧОК
Маленький лесовичок печально поплёлся в берлогу. Хорошо бы, дедушка Диадох проснулся.
По дороге Лешик попрощался с последним снегом, поздоровался с первой травой, с Кузькиным любимым пнём, с Красной сосной. Дед Диадох спит, как и спал. Лешие чем старше, тем медленнее пробуждаются от зимней спячки, и, пока не придёт пора, буди не буди, не проснутся.
Из-под вороха сухих листьев Лешик достал Кузькин сундучок, он заблестел в темноте не хуже, чем гнилушка или светляк. А когда вынес его из берлоги, то на сундучке так и засверкали прекрасные цветы и звёзды. Лешик нёс его и любовался. «Как же это Кузя хочет отдать такую красоту нечувственнице, ненавистнице?» – думал Лешик, осторожно обходя лужи по пути к Бабе Яге.
– Охо-хо-хо! – вздохнул он у Мутной речки.
«Охо-хо-о-о-о!» – отозвалось эхо, да так громко, угрожающе, будто не лешонок охнул, а медведь взревел или матёрый волк завыл.
Лешик испуганно вскрикнул, и опять будто стая взбесившихся волков завыла в чаще, филины проснулись в дуплах, заухали, зарыдали.