Маленький и по пронырливости с хорьком схожий мужик этот никогда не приходился по душе Чадаеву; он все спешил, куда-то и задыхался, даже жил со злостью, точно исполнял досадную повинность. Положив повестку на стол перед Чадаевым, он приказал расписаться.

- Печатный знак могу прочесть, а писать не надоумлен, - просто сказал Чадаев.

- Крест поставь, что читал, а завтра и опишем... - скрипуче ответил Сорокин.

Они встретились глазами, и оба отвернулись, точно ловили друг друга на лжи.

- Беда меня посетила, Сорокин, - глухо сознался хозяин, глядя в нелепую сургучную печать на поле председателева полушубка, доставшегося ему, видимо, по описи. - Серега-то ведь на постель ко мне ходил!..

- Ну, и что ж в том особенного? - холодно ответствовал тот, даже и малой лжинкой не украшая этой жгучей житейской мелочи.

- Так ведь Катеринка-жена мне... одиннадцать лет вот где ее таскал! вскричал Чадаев, ударяя себя почему-то по шее; борода его при этом затлела и шарахнулась, как кусток в пожаре.

- Что ж особенного? - еще невозмутимей возразил тот и расправлял замятые уголки повестки.

- Любил ее... - скупо выцедил Чадаев, пробуя всяко сердце казенйого человека.

Тут Сорокин поднялся.

- Какая ж твоя беда!.. Счастье тебе привалило. Помер Серега-то, нонче утром помер. Теперь владей, Фаддей, своей Маланьей... - сказал он с лицом злым и скучным и, отвернувшись, барабанил пальцами в подоконник.

Чадаев сидел, низко склонясь к повестке; бумага слабо шевелилась от его дыхания. На мгновенье, когда узнал весть о Сереге, оглушительное ликование вспыхнуло в нем, но потом представилось все дальнейшее, прежде всего обезумевшая от горя Катеринка, и это поубавило его вражды и ревности к обоим. Повестка росла в его рассеянном воображении, делалась в стол и больше, вставала на дыбы, наваливалась, душила...