Я прошел в нашу спальню и лег. Было слышно, как Солмаз возится с входной дверью, запирая ее особенно тщательно, на все засовы. Потом она о чем-то беседовала вполголоса со своей матерью. После этого меня окутало запахами лекарств, словно я находился в больнице.

Вдруг подул ветер.

Агагюль крутил над головой молот; стадион был забит людьми до отказа, но, кроме наших соседей, никого не было; все шумели и подбадривали Агагюля.

На Агагюле были длинные синие трусы, выгоревшая сетка, на голове красовалась черная кепка, а в зубах была зажата неизменная папироса.

Он все вертел молот над головой, вертел бесконечно долго, вертел, чтобы метнуть его подальше. Наконец молот взвился в воздух. Люди на трибунах, все как один, поднялись на ноги.

Упершись одной рукой в бок, Агагюль затягивался папиросой и выпускал дым прямо зрителям в лицо.

Потом я снова увидел в небе молот, но теперь это был не молот, я долго приглядывался, я никак не мог разобрать, что же это, и наконец разглядел - это был мой сын.

Я схватил Агагюля за шиворот и принялся трясти что было силы.

"Отпусти меня, - просил он, - зачем ты меня дергаешь?" И это был уже не он, не Агагюль, это был Мамедбагир, это Мамедбагира я держал за шиворот, а он все просил, чтобы я отпустил его: "Ну зачем ты меня держишь, пусти, - говорил он, - пусти, я иду к бане, отпусти..."

"Где Агагюль, - закричал я, - где Агагюль?"

В ответ Гюлли-хала тоже закричала, она кричала о том, чтобы я встал: "Что же ты не встаешь, несчастный, у тебя ребенок умирает, ребенок..."

"Что значит умирает, - сразу очнувшись, спросил я, - что значит умирает, ты думаешь, что говоришь, возьми себя в руки, что значит умирает, зачем ты чушь мелешь всякую?"