- Нельзя печатать,- сказал он наконец и хлопнул по рукописи ладонью.Понимаешь, кацо, невозможно так неожиданно отнимать у людей их привычки. Надо действовать дипломатично. Тысячи лет они резали друг друга, кацо,- и вдруг запрещение! Ты мне не веришь, кацо, но клянусь своей дочерью, что автора этой статьи немедленно убьют на пороге редакции. Ты понимаешь, что я, как редактор, не могу этого допустить.
Ничего не добившись от редактора, я ушел. Я оставил его в состоянии унылого размышления. Он морщил лоб и тер синим карандашом за ухом.
За окнами шевелились от ветра кусты лавров.
Я пошел домой. Шел я всегда медленно и глубоко дышал,- никак не мог привыкнуть к терпким запахам здешней ночи.
На повороте к своему дому я остановился.
Остановился я оттого, что скала, мимо которой я всегда проходил в темноте, притрагиваясь к ней рукой, чтобы не сбиться с пути и не сорваться в обрыв, была освещена огнем керосиновой лампы.
Я поднял глаза.
Заколоченный дом был открыт, все доски с окон и дверей сорваны, а комнаты сверкали от огня ламп. Кто-то, очевидно приезжий, пренебрег абхазскими суевериями и смело раскупорил дом.
Около калитки стояла Генриетта Францевна. Она схватила меня за руку и, задыхаясь, сказала:
- Скорей! Плю вит! Плю вит! Пожалуйста! Она дрожала, и голос у нее срывался.
- Что случилось? - спросил я испуганно.
- Скорей! - громким шепотом повторила она, покачнулась и схватилась за забор.- Господи, какое несчастье! Бегите скорей, я вас умоляю!
- Куда? - спросил я, совершенно сбитый с толку.
- Он вернулся из Турции,- громко сказала Генриетта Францевна. И мне стало страшно, оттого что она дрожала все сильнее. Я подумал, что у нее начинается истерический припадок.
- Он вернулся сегодня днем из Турции,- ясно и громко повторила она.Скорее бегите в милицию и скажите там, что он вернулся.