Я переставляю ей на стол телефон Белого, сажусь за свой стол и начинаю плакать, словно мне ужасно обидно, когда меня не ругают.

Сначала никто не обращает на меня внимания, но я все плачу и не хочу ни из комнаты выходить, ни к стенке отворачиваться и вообще не хочу ничего, плачу и все. И постепенно все отрываются от своих столов, смотрят на меня и начинают кричать друг на друга.

- Конечно, - возмущается Родионова. - Заплачешь тут с вами. Если девчонка, так ездить можно.

-Потому что не грубит, - вторит ей Толокнов. - А вы так не привыкли. Вы так работать не можете.

- Товарищи! Да с вами же невозможно работать, - басит Горностаев.

- Ну, что вы, - говорит Карапетян и протягивает мне стакан с водой, едко пахнет валерьянкой. - Ну, что вы, Наташенька. Мы же вас все любим. Мы же старики Вы на нас не обижайтесь. Ворчим. Сами себе уже надоели.

- Отдохнуть вам нужно, - говорит Артамонов. - Надо не в старости сердце лечить, а в молодости здоровье не запускать. Почему никогда заявление не напишете? Мы вам путевку организуем. Хотя бы в дом отдыха, денька на два.

- Конечно, - говорит Родионова. - Что не съездить? Девчонка. Не замужем, детей нет.

- Да, да, - говорит Левчук. Он стоит в дверях и смотрит растерянно. Обязательно. Прямо на недельке. Ничего в отделе без вас за один день не случится. Как-то не так сегодня получилось. Ты извини меня, Наташа.

А я уже реву в голос: какие хорошие люди у нас в отделе, и зачем я так к ним несправедлива?