Бумага восстала, перечеркнула своё терпение. Надо её опять вогнать в стальные зажимы машин, расстрелять ударами свинцовых букв. Но как? Буквы бежали, предали великое дело культуры. Осталось – и то в немногих типографиях – несколько сотен знаков препинаний. Главным образом многоточия, вопросительные и восклицательные знаки.

Магистрат столицы, решивший биться до конца, оттиснул на летучих листках сотню восклицающих знаков, под которыми были построены в две шеренги цепи многоточий.

Это не привело к успокоению. Скорее, наоборот: обыватели, скользнув глазом по лесу восклицаний, неизвестно о чём восклицающих, прятали угрюмые лица в поднятые воротники пальто под моросящими многоточиями дождя и, вопросительно согнув спины, быстро проходили дальше.

Есть люди – и их немало – которые, как это ещё заметил ипохондрик Гамлет, меряют жизнь «сном и обедом». Поверьте мне, я не вру, ведь я же, кажется, шекспировед.

Люди эти по утрам рассказывают своим жёнам сюжетику своих снов: обычно им снится повышение по службе, обед из семи блюд, встреча с блондинкой (если жена брюнетка) или с брюнеткой (если жена блондинка), выигрыш на бирже, свой собственный тридцатипятилетний юбилей. В привычный час они отправляются в знакомое кафе, где привычный кельнер приносит им навёрнутые на древка бумажные знамёна газет и подсказывает, блестя золотыми зубами, названия любимых старым клиентом блюд. Остаётся только качать головой в такт названиям, разворачивать бумажные знамёна, дожидаясь сперва прогретых тарелок, потом и вкусных яств.

Но в этот день, в день восстания бумаги и эвакуации шрифтов, всё было дерзновенно, оскорбительно и необычно. Белое знамя газеты было похоже на флаг парламентёра, предлагающего сдаться на милость победителя. С бумажных лент меню исчезли названия всех блюд; замешкались лишь некоторые цифры. Неприятно удивлённым посетителям приходилось тыкать пальцем в цифры, в цены, не зная, какие гастрономические смыслы таятся под ними.