Шел бесконечный и беспрестанный разговор, смех, шутки, актерское перебивание друг друга и состязание в побасенках, небылицах, пересказывании оплошностей и оговорок на сцене, и потому каждый завтрак или ужин переходил в новый спектакль, импровизацию. Молодые актеры были неутомимы, неистощимы, казалось, они никогда не спят, способны съесть слона, выпить все подвалы Массандры. Это была первая гастроль театра, Ялту вообще объявили местом отдыха, и деспотически строгий Станиславский не мучил репетициями.

Теперь, зимой, среди тишины и дождя, сказкою казались те дни, и странно вспомнить и увидеть себя со стороны: пожалуй, только дома, среди близких людей, в хорошем настроении, бывал Ваня Бунин так свободен, раскован, способен дурачиться, острить, представлять в лицах всякую чепуху. С Москвиным состязались в чтении ранних, смешных рассказов Чехова; копировали актеров, знакомых, трогательного и всем известного в Ялте Исаака Абрамовича Си-нани, у которого книжный магазинчик на набережной, и рядом скамейка - на ней сиживают обычно и возле нее собираются писатели (еще несколько дней назад Бунин зашел к "другу писателей", и тот с благоговением справлялся, скоро ли вернется Антон Павлович). Хохот стоял в Белой Даче, хохот и шум, даже Чехов покатывался со смеху, сбрасывал, по своей манере, пенсне рукой и падал головой в колени и потом, утирая слезы, молил: "Ой, Иван Алексеич, ой, не надо! Умру!" А Станиславский, смеявшийся тоже заразительно и красиво, с полной серьезностью приглашал поступить к нему в театр... Веселье переносилось затем в гостиницу или ресторан, Артем или Москвин торговали у Бунина анекдоты и истории по пяти рублей за штуку, и если оказывался за столом Куприн, то кричал: "Бери, Ваня, бери! Они скоро самые богатые будут!"

Да, прекрасно и солнечно весел был Ваня Бунин.