Между тем подали ужин; Аркадий Павлыч начал кушать. Сына своего старик прогнал - дескать, духоты напущаешь.

- Ну что, размежевался, старина? - спросил г-н Пеночкин, который явно желал подделаться под мужицкую речь и мне подмигивал.

- Размежевались, батюшка, всё твоею милостью. Третьего дня сказку подписали. Хлыновские-то сначала поломались... поломались, отец, точно. Требовали... требовали... и Бог знает, чего требовали; да ведь дурачье, батюшка, народ глупый. А мы, батюшка, милостью твоею благодарность заявили и Миколая Миколаича посредственника удоблетворили; всё по твоему приказу действовали, батюшка; как ты изволил приказать, так мы и действовали, и с ведома Егора Дмитрича всё действовали.

- Егор мне докладывал, - важно заметил Аркадий Павлыч.

- Как же, батюшка, Егор Дмитрич, как же.

- Ну, и стало быть, вы теперь довольны?

Софрон только того и ждал.

- Ах вы, отцы наши, милостивцы наши! - запел он опять... - Да помилуйте вы меня... да ведь мы за вас, отцы наши, денно и нощно Господу Богу молимся... Земли, конечно, маловато...

Пеночкин перебил его:

- Ну, хорошо, хорошо, Софрон, знаю, ты мне усердный слуга... А что, как умолот?

Софрон вздохнул.

- Ну, отцы вы наши, умолот-то не больно хорош. Да что, батюшка Аркадий Павлыч, позвольте вам доложить, дельно какое вышло. (Тут он приблизился, разводя руками, к господину Пеночкину, нагнулся и прищурил один глаз.) Мертвое тело на нашей земле оказалось.

- Как так?

- И сам ума не приложу, батюшка, отцы вы наши: видно, враг попутал. Да, благо, подле чужой межи оказалось; а только, что греха таить, на нашей земле. Я его тотчас на чужой-то клин и приказал стащить, пока можно было, да караул приставил и своим заказал: молчать! - говорю. А становому на всякий случай объяснил: вот какие порядки, говорю; да чайком его, да благодарность... Ведь что, батюшка, думаете? Ведь осталось у чужаков на шее; а ведь мертвое тело, что двести рублев - как калач.