Начинался дождик, и его шепот очень сладко и гармонично слышался с улицы, напоминая песенку "Анни Лори". Под эту мелодию, неотвязную, как прежние галлюцинации моего слуха, я почти забылся, если бы через несколько минут звук не обострился, снова перерастая в резкий наговор, в то время, как огненные стекла вдруг задрожали, и заныли, кажется, даже стены и тот диван, на котором я растянулся. Неоткуда сверху, особенно громко после ночного перерыва, простучала электричка. Почти тут же внизу под окном пошел и трамвай, с тем же лязганьем, передающимся как бы всей комнате и опять рождающим в моей голове странные звукосочетания. Мне удалось поймать отрывками несколько фраз: если не ошибаюсь, на очень странном романском диалекте. Чуть позже я смог уловить и невнятные отзвуки родной речи.

Все это навело меня на идею, что изредка испытываемые мной "голоса" являются своего рода радио, на передачи которого можно настраиваться по желанию, и что их, кроме того, можно записать. Для этого мне потребовалось изучить, кроме стенографии, азбуку фонетической транскрипции, и только маниакальное упрямство, с которым я начал вникать во все более занимательный ропот эфира, заставило меня научиться сочетанию того и другого. Это оказалось намного труднее, чем составить точное расписание, по которому мимо моего окна проходили трамваи и поезда. Остается представить себе, насколько я привязался к дому, постепенно теряя интерес к прежним уличным забавам. Некоторое время я еще много бродил по городу, разыскивая по магазинам и по друзьям всякие мелочи, которые могли бы сыграть как удачные резонаторы, и понемногу уставлял этими вещицами подоконник. Под конец, я нашел простое решение. Сжимая в зубах лезвие бритвы, я водил им по очереди по разным предметам, которые лучше всего передавали желаемый трепет.

Я уже многое слышал и много записал, складывая нарастающий архив в большие картонные коробки, которые теперь составляют основной груз моего багажа.