Он уже хватает накладные, уже почти замахивается, но вдруг ему, смиренному христианину, приходит в голову соверщенно иная мысль: "Что я, господь всеведущий?",-- думает Никодим Антонович. -- "Вот гордыня! Гордыня окаянная... Спаси меня и помилуй! Если господь разрешает пауку убивать, чтобы есть, то какое право имею я вмешиваться в установленный порядок вещей и нарушать его волю?"

И пальцы Никодима Антоновича вновь начинают барабанить по клавишам. Он всеми силами старается не смотреть на потолок, где планомерно совершается редкое по жестокости убийство. Горка накладных постепенно уменьшается. К тому моменту как накладные подходят к концу, паук решает, что муха готова к употреблению и приникает к ней в последнем смертельном поцелуе. Никодим Антонович чувствует как будто бы невидимый удар. Он против своей воли поднимает глаза к потолоку и видит крохотную скульптурную группу: паука, приникшего к мухе в неотрывном, страстном, смертном экстазе, как Квазимодо к трупу Эсмеральды.

"Боже мой!" -- проносится в голове у Никодима Антоновича. --"Боже мой!"

Никодим Антонович видел на сцене театра как душили Дездемону, но перед открывшимся ему ужасным зрелищем даже Шекспир кажется бледным и ненатуральным.

Накладные забыты. Бухгалтер безотрывно глядит на потолок, беззвучно шевелит губами и силится понять сопряжение вещей. Ему становится вдруг понятным, что как он периодически молится господу о том, чтобы ему не задержали зарплату, так и паук молится о том, чтобы ему ниспослали муху его насущную. Никодим Антонович вдруг начинает понимать, что и он вовсе не безгрешен. Ведь он ест мясо, и несчастных животных и птиц забивают для него на бесчисленных мясокомбинатах и птицефермах, и животные умирают с таким же душераздирающим криком, в муках и страхе.

Никодиму Антоновичу становится тоскливо и страшно.