И Гарибальди, уезжая, сказал:
- Я еду с тяжелым сердцем: я на него не имею влияния, и он опять предпримет что-нибудь до срока!
Гарибальди угадал, не прошло года, и снова две-три неудачные вспышки; Орсини был схвачен пиэмонтскими жандармами, на пиэмонтской земле, чуть не с оружием в руках, в Риме открыли один из центров движения, и та удивительная организация, о которой я говорил12, разрушилась. Испуганные правительства усилили полицию; свирепый трус, король неаполитанский, снова бросился на пытки.
Тогда Гарибальди не вытерпел и напечатал свое известное письмо. "В этих несчастных восстаниях могут участвовать или сумасшедшие, или враги итальянского дела". (14)
Может, письма этого и не следовало печатать. Маццини был побит и несчастен, Гарибальди наносил ему удар... Но что его письмо совершенно последовательно с тем, что он мне говорил и при мне - в этом нет сомнения.
На другой день я отправился к Ледрю-Роллену - он меня принял очень приветливо. Колоссальная, импозантная фигура его - которой не надобно разбирать en detail13, - общим впечатлением располагала в его пользу. Должно быть, он был и bon enfant и bon vivant14. Морщины на лбу и проседь показывали, что заботы и ему не совсем даром прошли. Он потратил на революцию свою жизнь и свое состояние - а общественное мнение ему изменило. Его странная, непрямая роль в апреле и мае, слабая в Июньские дни - отдалила от него часть красных не сблизив с синими. Имя его, служившее символом и произносимое иной раз с ошибкой15 мужиками, но все же произносимое, - реже было слышно. Самая партия его в Лондоне таяла больше и больше, особенно когда и Феликс Пиа открыл свою лавочку в Лондоне.