- Mame Ogle Erstin! - кричал, прибавляя голоса и махая паспортом, жандарм. Никто не откликался.

- Да что же, никого, что ли, нет с этим именем? - кричал жандарм и, посмотрев в бумагу, прибавил: - Mamselle Ogle Erstin.

Тут только девочка лет десяти, то есть моя дочь Ольга, догадалась, что защитник порядка вызывал ее с таким неистовством.

- Avancez done, prenez vos papiers!3 - свирепо командовал жандарм.

Ольга взяла пасс и, прижавшись к М<ейзенбуг>, потихоньку спросила ее:

- Est-ce que c'st l'empereur?4

Это было с ней в 1860 году, а со мной случилось через год еще хуже, и не у рогатки в Кале (уже не существующей теперь), а везде: в вагоне, на улице, в Париже, в провинции, в доме, во сне, наяву, везде стоял передо мной сам император с длинными усами, засмоленными в ниточку, с глазами без взгляда, с ртом без слов. Не только жандармы, которые по положению своему немного императоры, мерещились мне Наполеонами, но солдаты, сидельцы, гарсоны и особенно кондукторы железных дорог и омнибусов. Я только тут, в Париже 1861 года, перед тем же Hotil d Ville'м, перед кото(456)рым я стоял полный уважения в 1847 году, перед той же Notre-Dame, на Елисейских полях и бульварах, понял псалом, в котором царь Давид с льстивым отчаянием жалуется Иегове, что он не может никуда деться от него, никуда бежать. "В воду, говорит, - ты там, в землю - ты там, на небо - и подавно". Шел ли я обедать в Maison d'Or, Наполеон, в одной из своих ипостасей, обедал через стол и спрашивал трюфли в салфетке; отправлялся ли я в театр, - он сидел в том же ряду, да еще другой ходил на сцене. Бежал ли я от него за город, - он шел по пятам дальше Булонского леса, в сертуке, плотно застегнутом, в усах с круто нафабренными кончиками. Где же его нет? - На бале в Мабиль? На обедне в Мадлен? непременно там и тут.

La revolution s'est faite homme. "Революция воплотилась в человеке" - была одна из любимых фраз доктринерского жаргона времен Тьера и либеральных историков луи-филипповских времен - а тут похитрее: "революция и реакция", порядок и беспорядок, вперед и назад воплотились в одном человеке, и этот человек, в свою очередь, перевоплотился во всю администрацию, от министров до сельских сторожей, от сенаторов до деревенских мэров... рассыпался пехотой, поплыл флотом.