Практически все под его взглядом превращается в инструмент пытки - утюг (раскалить на животе), изоляционная лента (залепить гнусу рот и поиграть пальчиками в ноздрях), кипятильник (вставить в рот и врубить ток), даже пачка невинных бумажных салфеток (набить комом в рот и поджечь)... Я описал лишь то, что валялось на подоконнике той кухонки в Бишкиле.

А если взять и - рраз! - открыть ящик кухонного стола.

Электролампочка, бельевая веревка, вилка, ножи, штопор, перечница и несть им числа!

В пытку можно превратить даже скорлупу от куриных яиц (думаю я по инерции натиска), если посадить на них чью-то голую задницу.

Вечером смех старшины мрачнеет.

А для мрака нужна аудитория.

У Стонаса мания рассказывать, как хлорка корчит проклятых зеков на гауптвахте, как через каждые три часа охрана подкрашивает белые полосы в камере новой порцией свежей отравы, как солдат вырубается уже через час после "уборки", как охрана приводит гнусов в чувство, поливая мочой из мочилок, - так пионеры тушат костер на поляне.

Он рассказывает это за общим столом офицерского общежития под хохот друзей-холостяков, таких же сверхсрочников из старшин, не делая из пыток никакого секрета и только лишь тайно целясь галькой беса в меня.

Ведь я единственный, кому положено, - хоть как-то, но все же, - блюсти закон.

Но лейтенант-умник, хотя и не ржет вместе со всеми, явно отмалчивается и пишет что-то вечерами в тонких тетрадках.

Весь штаб отлично осведомлен о том, что на губе Стонас травит солдат переменного состава исполинскими дозами хлорки. Но только я по штату обязан вмешаться.

Дождавшись приезда в часть особиста дисбата и своего опекуна по линии КГБ капитана Самсоньева, завожу разговор о хлорке.

Он обычно сам заходит ко мне в кабинет, и повод для встречи не нужен.

Рассказываю.

Если отвечать вам формально, присаживается капитан на краешек моего стола, покачивая хромовым сапогом и затягиваясь сигаретой... От него веет запашком коньячка и хорошего лосьона с ароматом свежего вереска.