Слава повернулся к ней и говорит:

- А! Привет!

Так прямо и говорит - привет! Он такой.

- Нет, не помню, - отвечает бабушка. И ушла.

- О, - говорит Слава, - котлеты! Прекрасно!

- Ты что, - спрашиваю, - так поздно? Твои-то где?

- Да за грибами. Еще с пятницы.

- Ты, что ли, есть хочешь?

- Ага. Они вообще оставили мне рубль, да я его отдал.

- Отдал? Кому?

- Да одному старику. Подъезжает ко мне на улице старик на велосипеде. Сейчас, говорит, покажу тебе фокус. Разжимает ладонь, там лежит двухкопеечная монета позеленевшая. Решкой. Зажал он кулак и спрашивает: "Ну а сейчас, думаешь, как лежит?" Да решкой, говорю, как и лежала. Тут он захохотал и разжал. А монета действительно лежит решкой. Он как увидел это - оцепенел. А потом так расстроился, заплакал. Что-то мне жалко его стало. Догнал я его и рубль свой в карман сунул. Не расстраивайтесь, говорю, вот вам рубль на всякий случай.

- Да, здорово, - говорю я Славе, - на вот, ешь сметану.

- Нет, - говорит Слава, - сметану ни за что!

- Да ешь, чего там!

- Нет! Я же сказал. За кого ты меня принимаешь? Странная такая гордость - только на сметану.

- Ну вот. И остался я без денег. Расстроился сначала. А потом думаю а, не пропаду! И действительно. Не пропал. Хожу я по улице, хожу. Хожу. И вдруг проезжает мимо меня брезентовый газик - знаешь, ГАЗ-шестьдесят девять, на секунду поднимается брезент, и оттуда цепочкой вываливается несколько картофелин. Отнес я их домой, взвесил - ровно килограмм. Представляешь? А потом, уже вечером, какие-то шутники забросили мне в окно селедку. Еще в бумагу завернута промасленную, а на ней на уголке написано карандашом: восемьдесят копеек. Ну что ж. Для них, может быть, это и шутка, а для меня очень кстати! Отварил я картошку, с селедочкой поел пре-е-красно!

- Тише, - говорю, - не кричи.