Нас вводят в комнату метров двадцати, почти без мебели, если не считать большого овального стола посередине и дивана.

-- На столе вы видите газеты за первые дни марта, -- говорит наша гидша. -- Сюда приносили по утрам почту, и он сам просматривал. Вы видите письма трудящихся о беззаветной любви к своему вождю и учителю. Эти газеты и письма товарищ Сталин прочитать не успел...

Ну, разумеется, письма о любви. О преданности. О готовности отдать за него жизнь. Письма с мольбами и горем текли по другой реке. Лишь чистый ручеек ответвлялся в эту обитель.

Возвращаемся в коридор. Обыкновенная, хотя по площади и огромная квартира. Проходим в так называемую столовую. В Москве в те времена были лучше, красивее, -- у академиков, народных артистов, лауреатов Сталинских премий. Сам раздатчик премий жил скромно. Тут сервант светлого дерева, недорогой. В нем обыкновенная посуда. Посередине, под матерчатым с кистями оранжевым абажуром, стол. Диван с круглыми валиками и высокой спинкой. Окостеневшая мода тридцатых годов. На столе ваза с яблоками. На серванте открытая бутылка "Боржоми", стакан. Холодильник -- не очень большой, знакомой формы, один из первых советских. Невысокий книжный шкаф.

За стеклянными дверцами сочинения: конечно, Маркс и Энгельс, Ленин. Для примера открыты книги. В них ученические подчеркивания цветными карандашами заученных всеми со школы цитат. Неужели сам подчеркивал? А может, подчеркнули "для музея"?

-- Здесь он обедал, -- поясняет экскурсовод.

На самом деле, как выяснится позже, чаще всего не здесь. Кстати, кухня не в доме. Еще выходя из березовой рощи, экскурсовод обратила внимание на длинный крытый переход, соединяющий дом с флигелем. Там была кухня и столовая для челяди: шоферов, охраны, официанток, садовников, поваров, генералов охраны, комендантов имения. Хозяин не любил кухонных запахов, объяснили нам тогда. Напоминали они ему о детстве с матерью-кухаркой, которое он не хотел вспоминать? Или так построили для отдаления прислуги, для его privacy (слова такого нет в русском языке)?