Тут сонные мысли обычно спутывались, и я разматывал их наново.

- Странно. Зачем ему было уходить? И куда? Ну, хорошо, ну, предположим, в зрачках у нее пусто. Что из этого? Зачем мне нужен какой-то крохотный лицеподобный блик? Есть - нет, не все ли равно? И как могло случиться, что какой-то зрачковый человечишко смеет лезть в мои дела, призрачнить жизнь и разлучать человека с человеком?

Ткнувшись в эту мысль, случалось, я уже готов был повернуть назад, разбудить спящую и добыть из-под ее век тайну: там он или не там.

Но возвращался я всегда не ранее вечера; мало того, если в комнате был свет, я отворачивал лицо и не отвечал на ласки. Я был, вероятно, угрюм и груб, пока темнота не завязывала нам глаз. Тогда я смело приникал лицом к ее лицу и спрашивал ее - снова и снова: любит ли? И ночной обиход вступал в свои права.

3

В одну из таких ночей я почувствовал - сквозь слои сна - как невидимое что-то, уцепившись за одну из ресниц моего левого века, больно дергает ее книзу. Я раскрыл глаза: что-то мелькнуло кувырнувшимся пятнышком у левого моего глаза, затем, скатившись по щеке внутрь ушной раковины, пискливо крикнуло мне в самое ухо:

- Черт возьми! Как в пустую квартиру: ни отклика.

- Что это? - проговорил я тихо, не зная точно, явь ли это или смена сна сном.

- Не что, а кто - это во-первых. А во-вторых - пригните-ка ухо к подушке, чтобы я мог спрыгнуть наружу. Ближе. Еще. Так.

У края наволочки, белеющей сквозь серый воздух рассвета, сидел человечек из зрачка. Упершись ладонями в белые ворсины, он понурил голову и тяжело дышал, как путник, совершивший долгий и трудный переход. Лицо его было печально и сосредоточенно. В руках лежала черная, на серых застежках, книга.

- Значит, ты не мнимость?! - вскрикнул я, изумленно оглядывая человечка.

- Дурацкий вопрос,- отрезал он,- и затем не шумите: этак мы разбудим вот эту. Ближе ухо. Ну вот. Имею сообщение.