Разбитной орловец Овечкин, в голосе которого слышится слащавая скороговорка бывшего полового, отвечает быстро и щеголевато:

- Внешними врагами это мы называем все те государства, с которыми нам приходится вести войну. Французы, атальянцы, англичанцы, турки, американцы, европейцы...

- Годи! - строго останавливает его Верещака. - Это вже в уставе не значится. Садись, Овечкин... А теперь... скажет мне... Архипов!.. Кого мы называем унутренними врагами?..

Последние слова он произносит особенно громко и выразительно, точно подчеркивая их, и бросает быстрый, многозначительный взгляд в сторону вольноопределяющегося. Неуклюже поднявшийся Архипов упорно молчит, глядя перед собой в темное пространство казармы. Дельный, ловкий и умный парень у себя в деревне, он держится на службе совершенным идиотом. Очевидно, это происходит оттого, что его здоровый ум, привыкший к простым и ясным явлениям деревенского обихода, никак не может уловить связи между преподаваемой ему наукой словесности и настоящей жизнью. Поэтому он не понимает и не может заучить наизусть самых простых вещей, к величайшему удивлению и негодованию своего отделенного начальника.

- Пень дубовый! Толкач! Верблюд! Что я тебе спрашиваю? - горячится Верещака. - Повтори, что я тебе увспросил, батькови твоему сто чертей!..

- Враги, - тихо и бессмысленно, точно бредя, произносит Архипов.

- Враги! - передразнивает ефрейтор. - Совсем ты верблюд, только у тебя рогов нема. Какие враги, чертяка собаччя.

- Внешни...

- У-у. ссвол-лочь! - шипит сквозь стиснутые зубы Верещака. Унутренние!..

- Нутренни...

- Ну?

- Враги.

- Вот тебе враги!

Архипов вздрагивает головой, нервно кривит губами и крепко зажмуривает глаза. Остальные новобранцы еще прямей вытягиваю! спины и еще тесней прижимают ладони к коленям. Лицо у вольноопределяющегося так же спокойно, как и у других, но на скулах, под тонкой кожей, напряглись и судорожно двигаются сухожилия.