- Вольноопределяющийся! Что есть знамя? - нарушает молчание Верещака. Мысли вольноопределяющегося были за сотни верст от казармы. Услышав вопрос ефрейтора, он вздрагивает и смотрит с удивлением, как только что разбуженный человек.

- Знамя есть священная воинская хоругвь, под которой собираются...

- Стой! - перебивает его Верещака. простирая вперед руку с растопыренными пальцами. - Неправильно. Повторите еще раз. Только не так швидко. По малу: Вольноопределяющийся повторяет то же самое, но более медленно, а Верещака дирижирует ему указательным пальцем:

- Знамя... есть... священная... воинская хоругвь.

Палец ефрейтора останавливается в воздухе и обличительно направляется в грудь волноопределяющегося.

- И брешешь! - с укором и торжеством говорит Верещака. - Брешешь! повторяет он с язвительным фальцетом. - Какую ты там еще выдумал хоруг? Хе-руг-ва!.. От как нужно, а совсем не хоруг. Так и говори: знамя есть священная воинская херугва, под которою собираются защитники престола и отечества. Повтори.

- Кажется, в памятке написано хоругвь, г. ефрейтор?..

- Кажется? А вот мне кажется удивительным, чему вас там у стюдентах учат... Ежели тебе начальство говорит херугва, то оно так и есть - херугва. И никаких!.. А ты мне тут начинаешь симметрично дурака валять. Ты думаешь, что як ты з господ, то тебе усе можно! Не-ет, брат, - поцелуй меня у спину, бо я на Спаса мед ел. Я тебя, брат, так распатроню!..

Несмотря на то, что вольноопределяющийся по обыкновению молчит, ефрейтор чувствует себя несколько сконфуженным. Он отводит глаза в сторону и старается замять вопрос о правильности произношения.

- Скажи мне, Шевчук, что такое часовой?

Шевчук по-прежнему нахохливается, моргает глазами и отвечает:

- Часовой есть лицо неприкосновенное.

- Правильно. А почему, Бондаренко?

- Потому что до его никто не смеет дотронуться.

- Верно. Садись, Бондаренко. А что бывает у противном случае, Сироштан?

- У протывном случае строго зиськуется, - говорит Сироштан мрачным голосом и не глядя на ефрейтора.