Дверь в столовую открыта, и, лежа в кровати, я вижу все, что там делается. Мама за столом раскладывает пасьянс, но совершенно ясно, что карты ее не интересуют и она в них почти не смотрит. Порой она неожиданно задумывается и неподвижно глядит в одну точку. По другую сторону стола сидит наш старый друг доктор Рогов, Иван Константинович. Он тоже раскладывает свой любимый пасьянс "Могила Наполеона" (он только этот один пасьянс и знает) и тоже часто отрывается от карт, словно его тревожат другие мысли. Папа ходит по столовой - взад-вперед, взад-вперед. А Юзефа отчаянно, на всю квартиру, гремит в кухне посудой и утварью, поминутно роняя на пол то одно, то другое. Грохоту - на весь дом!

- Юзефа! - просит мама мягко. - Не гремите кастрюлями!

- А когда ж яны - бодай их, тыи каструли! - сами з рук рвутся! Як живые...

- Яков... - пробует мама остановить папино вышагивание по столовой. Перестань метаться, как леопард в клетке!

- "Яков ты, Яков, цвет ты наш маков..." - вдруг напевает Иван Константинович. - Не мечись как угорелый. Ребенок и без того волнуется.

- Вспомни, как ты когда-то сам в первый раз пошел в гимназию, напоминает мама.

Папа, по своему обыкновению, присвистывает:

- Фью-ю-ю! Это же было совсем другое дело!

- Почему "другое"?

- Потому, что я был пятнадцатилетний парень, почти взрослый. Моя мать хотела, чтобы я непременно стал ученым раввином. Меня учили всякой религиозной премудрости, а я мечтал учиться светским наукам - и в особенности математике и медицине!

- Вот! -радуется Иван Константинович. - В рифму со мной! Я в Военно-медицинскую академию из духовной семинарии подался. Меня папаша с мамашей в священники прочили... Как же ты все-таки, Яков Ефимович, в гимназию попал?

- Не попал бы! - говорит папа. - Не попал бы, если бы не мой отец. Он был целиком на моей стороне. Он нанял мне учителя - гимназиста последнего класса, и тот за три рубля в месяц занимался со мной потихоньку от моей матери, у нас на чердаке.