Мы говорили о многом. В конце разговора я спросил у него:
- У вас трудное позади. Но если бы сейчас вам предложили еще тысячу гектаров земли, такой же запущенной, джунгли, в которых кабаны и косули. Вы бы взяли?
- Взял бы. Мы бы смогли ее обработать. Подросли сыновья, племянники. Они уже работают на тракторе, на машине.
- А пять тысяч гектаров? - загорелся я. - Взять и отвечать за эту землю, чтобы и она могла по тридцать, по сорок центнеров с гектара давать? Пусть с сезонными работниками, с наемными. Но смогли бы?
- Можно, - твердо ответил Парчак.
- А десять тысяч гектаров?
- Все можно при желании.
- Но где вы возьмете людей? Ведь в колхозе работники нынче известные.
- Будут работать. Даже те, кого из колхоза выгоняют. Со мной бы работали. Им ведь "папа" нужен. Колхоз приучил к "папе". Без него не могут. Но о чем сейчас говорить, когда и нынешние двести гектаров мне не принадлежат. Я просил - не дают. А если бы я знал, что эти двести гектаров - это моя земля, моя и моих сыновей, то я бы сейчас не сидел сложа руки, я бы со всей округи навоз возил от ферм. Колхозам навоз не нужен, не до него. А я бы возил. И в следующем году получил бы по шестьдесят центнеров с гектара. Но чья эта земля?.. Непонятно.
Так вот, не больно весело, закончился наш разговор.
Возвращался я в город. Заволжье - край пустынный. Нынче - и вовсе. Вон кошара овечья, но возле нее - ни сена, ни соломы. Значит, нет и овец. Вон еще одна такая же. А там - бывший животноводческий комплекс на десять ли, на двенадцать тысяч голов. Хорошо, если сотня-другая коров в его стенах осталась. Хоть и глубокий снег, но видно, что тянется и тянется вдоль дороги непашь.