- Доброе утро, дедушка, - приоткрывая дверь в его комнату, сказал заспанный Аяз. - Скажешь маме, чтобы она пустила меня во двор, а?

- Иди, иди, умойся сначала.

И Аяз тихонько закрыл дверь. Теперь ему тоже стало известно, что у деда отвратительное настроение.

А метель, видно, совсем разгулялась, потому что иногда завывало так, что стены дома дрожали, и казалось, ветер вот-вот сорвет с места и совсем унесет этот старый дом. От каждого порыва Керим-киши вздрагивал, потом сам себя за это ругал, потому что это, считай, тоже от старости. И тогда он стал думать о весне - на апшеронских дачах тогда расцветают вишни, а гранатовые деревья выпускают яркие, цвета хны, листочки. Начинает зеленеть инжир, а привитая алыча пока еще с ноготок, и листики винограда - новенькие-новенькие, а от воробьиного щебетанья кружится голова! Весной ветер усыпает деревянный пол веранды желтой сосновой пыльцой и утром, как выйдешь на веранду, а потом вернешься в комнату, на полу остаются отчетливые следы...

И Керим-киши словно опять увидел эти следы и следи них отпечатки голых маленьких ножек Аяза, его крохотных пальчиков, - увидел их и улыбнулся. Он теперь чувствовал (как ему казалось) даже запах этой пыльцы, а потом к этому запаху примешался запах нефти. Точно так как в те далекие дни - в первые дни мая пятьдесят лет назад.

Это была та самая памятная весна, когда пятая скважина дала наконец фонтан, и Керим вместе со всеми нефтяниками Баилова и Биби-Эйбата пришел на митинг, чтобы отпраздновать рождение нового нефтяного промысла - Бухты Ильича. В небольшой бухточке на Каспии нашли нефть, и бухту засыпали землей и камнями, которые перетаскивали на арбах и фургонах, везли на верблюдах. Строили с помощью лома, лопаты и тачки. Ровно пятьдесят лет назад, когда Керим-киши был тридцатидвухлетним молодым человеком с закрученными усами, и тело у него было литым, как железный лом, который он держал в руках...