Степан, топорща белесые брови, хотел было выйти к машине, посмотреть, все ли в порядке, но его тотчас остановили.
- Ох, ох, - оживленно удивилась бабка Пелагея, - да сиди ты, сиди! В поселке-то ни души более не осталось, все тут, - очертила она рукой округ стола.
- И-и, - поддержала ее, еще выше поднимая голову, бабка Анисиха, - это что теперь, теперь и по весне трактор доползет... А то как, бывалоча, воды по весне грянут, так и сидим на морю, во все концы одна вода, а мы посередке.
Вставший было Степан с тяжелой готовностью опустился на свое место.
- Что правда, то правда, - показал он в какой-то подетски доверчивой усмешке щербатый передний зуб и сразу стал еще проще и ближе. - Уж кажется, где только не побывал, и по Северу, и в Сибири, а такого, братцы, не встречал.
Как же вы тут живете, в этой тьме? Да я бы тут на другой день в петлю полез...
- Ну, ты молодой, - тотчас возразила бабка Пелагея, туже затягивая у себя под подбородком концы темного, в белую горошинку платка. - Ты нас с собой не равняй, вот они-то, молодые, все и разбрелись по белу свету. А нам куда?
- У нас огороды есть, куры, - неожиданно низким грудным голосом вмешалась толстая бабка Чумазая, прославленная раньше затейница и непоседа. - У нас во-оля, так куры и ходят кругом - во-оля...
- Куры? - почему-то очень изумился именно этому обстоятельству Степан. - Проезжали, что-то я ни одной не заметил...
- Ну как же, что ты! - загорячилась, опять высоко вскидывая голову и выставляя вперед острый, морщинистый подбородок, бабка Анисиха. Неразумные, поди, говоряткурица вроде дура, а курица - птица с умом, к вечеру она - на нашест, на нашест-пырх тебе! - и сидит, чистит перышки! А ты когда подкатил? А ты к вечеру подкатил! Во-о-о! Пырх - и сидит!