Василий слушал, боясь шевельнуться, чтобы как-то не нарушить пугающего и в то же время покоряющего своей открытостью материнского заблуждения, она уже говорила с любимым внуком из-за последней черты, и самому ему, Василию, уже не было ходу за эту черту. Евдокия, еще несколько порассуждав о будущей жизни внука со злой женой, сама словно в один момент и вышагнула из-за неведомого и пугающего рубежа обратно.

- Господи помилуй, - слабо сказала она, и у нее в глазах выразилось недоумение. - А я все с Ваньком вроде разговаривала, вроде он с армии на побывку явился... а? Как же так... Глаза-то раскрыла, а это ты...

- От Ивана письмо на днях было, - сказал Василий тихо, опуская чашку с чаем на стул у изголовья матери, и, расчищая место, осторожно сдвинул в сторону какие-то лекарства в пузырьках и коробочках. - Я тебе читал его письмо, мам... А ты, видать, задремала, и примерещилось...

Евдокия ничего не ответила, перекатила голову по подушке лицом к стене, теперь Василий видел ее серовато проступивший сквозь редкие седые волосы затылок.

- Теперь уже скоро, - неожиданно отчетливо и ясно, как нечто определенное, окончательное и не подлежащее обсуждению, сказала Евдокия. Ты ж гляди, Василий, ты меня тут в городе, не зарывай, ты меня домой, в Вырубки, отвези. Я буду рядом с матерью, твоей бабкой, да с братьями рядом лежать... я тут не хочу, в городе-то...

- Брось ты, мать, ну что ты? - нарочно загорячился, запротестовал Василий. - Да ты еще полежишь да подымешься, мы еще Ивана из армии дождемся да женим... Сама же говорила, еще правнука дождемся... Ну, кто не болеет?

Ничего, ты давай чаю вот хлебни...

Она подчинилась и при помощи Василия смочила губы, тотчас и попросила опустить ее на подушку.

- Иди, иди, делай свое дело, скоро баба, поди, вернется, а обедать нечего, - сказала Евдокия.

Василий ничего не ответил и тихо вышел на кухню и только там, опустившись на табуретку у плиты, горько и подавленно усмехнулся.