- Какая ферма?.. - обиделся он. - Ферма была при мамке-покойнице, при колхозе Буденного, я помню. Плетневые стены да крыша из чбакана. Это называется ферма. А в совхозе тут настоящий комплекс был. Иди за мной! Гляди... - уложил он последний камень и, оставив работу, быстро пошел.

С трудом поспевал я за своим провожатым.

- Я здесь вылупился и возрос возле коров, - объяснял он на ходу. - С мамкой-покойницей, она всю жизнь при скотине. И я отсюда не выводился. Помогал, чистил, доил. Плетни были да загбаты. Соломы и той не досыта. Зимой не доили. Весной на веревках тянули коров. Вот это ферма была. А уж потом, при совхозе, строили да строили... Все по науке. Гляди сюда! Вот она, вот тут была родилка! - широко развел руками. - И называлась как у людей - родилка. А тут, рядом, помещение для теляток. У них - теплочко. Обогрев работал да горели лампы. Где они, эти лампы?! - гневно вопросил он. - Не с ружьем, с пулеметом бы засел, кабы знать... Из больницы бы убежал и засел! Никого бы не подпустил! Акционеры! Хозяева! Умом рухнуться надо! Все порушить! - кричал он в голос, и яростным темным огнем горели глаза его. - Гляди сюда! - звал он меня далее.

Я послушно шел по пустому бугру. Под ногами хрустело крошево битого кирпича да шифера.

- Комната отдыха! - торжественно объявил, останавливаясь, мой провожатый, и лицо его будто посветлело, разгладились морщины. - Телевизор, диван, два кресла, не считая стульев. На окнах - занавески с цветами. Зеркало! Бабам чапуриться. Умывальник... - Он темным сухим перстом указывал мне, незрячему и потому ничего не видящему, кроме следов разоренья. - На стенах картины! Три богатыря - на конях и Аленушка возле воды сидит, вискби распустила. В рамах картины.

Он показывал, и я послушно поворачивался туда да сюда.

- Тут вот дверь... Тут коридорчик. Тут кладовка. А тут - вот они, коровки, стоят!

Лежала вокруг пустая мусорная земля: осколки, обломки, обрывки, битое стекло да всякая ржа.