– Ну, хорошо, ладно! – продолжал он прежним голосом. – Увидали мы с ним, – смутились в сердце своем, пали наземь. И взмолился я к владычице небесной: "Мать пресвятая богородица, утешение всех скорбящих! Будет ли товарищу моему спасение, отверзятся ли ему уста?" И случилось тут знамение… Глянула на нас матушка, за уголышек ризу взяла свою и три раза его вот благословила – раз! два! три! – больше ничего.

Он вопросительно оглядел слушателей. Бабы скорбно вздыхали и качали головами. Старик хохол, с трубкою в зубах, слушал с чуть заметною усмешкою, засунув руки в карманы шаровар.

– Это что значит?.. Значит: молись и веруй, три года тебе терпеть, а там будет тебе по вере твоей…

Странник замолчал. Никита сидел красный и волком глядел вокруг.

– Веруй в матушку, и все приложится тебе, – снова заговорил странник. – Помни бога, для него живи в мире, для него трудися! – Странник значительно погрозил пухлым пальцем. – А мы как? Все о себе печалуемся, как бы помягче пожить да послаще… Ну, вот потом сам и платись!.. В киевских пещурах мощи лежат братов-плотников. Построили они храм Успению пресвятой девы Марии. Явилась она им, спрашивает: "Чего хотите, – сиречь злата, сиречь царствия божия?" Двенадцать братов запросили царствия божия, а тринадцатый на злато прельстился, добра запросил. Ну, стал он жить, – хорошо жить стал, мягко, жирно… Прожил год и стал думать в своей голове: "Что я такое исделал?" И ужахнулся он. Пришел к матушке, пал в ноги: "Прости, говорит, за глупость, не отринь раба твоего!" А она и говорит: "Ничего теперь не могу сделать тебе. Видишь, мощи братов твоих лежат: если раздвинутся, дадут место, – твое счастье". Взмолился он к мощам: "Братья мои милые, единоутробные! Пожалейте грешника, дайте промеж себя местечко!" Сдвинулись братья, только не хватило для него целого места, втиснулся он промеж них плечом. Так по сие время и лежат, – двенадцать к небу ликом, а этот промеж них боком…

– А це кто? – прервал его старик хохол, рассматривавший фотографию образа из Киевского собора св. Владимира.