Пошел опять на гору и принес новые, Бог ему их там, выходит, опять дал. Теперь, взявши те люди у него эти заповеди, так по Божьему приказанию по ним и живут, а те, значит, что разбежались-то, кто с каким куском побег, тот то и творит. У кого на куске-то осталось «убей», а запрет-то отвалился, тот нипочем убивство и не ставит; тож самое и воры, и другие прочие, все, кто пошел с этими с разбитыми заповедями. А из тех, что подобрали куски, на которых написаны те запреты [Частицы «не» — Прим. Лескова. ], что к заповедям принадлежали, вышли бродяги, не помнящие родства. Что их ни пытают, все у них один ответ: не знаем, да не помним. Потому, говорит, и во всяком царстве, и у немцев, и у нас теперь есть воры и блудницы, и опять во всяком звании, и в господском, и в купеческом, и в нашем.

Ямщик замолчал.

— Вот это скорее похоже на правду, — сказал купец.

— Я тоже это слыхал, — заговорил Анфалов.

— Ну, ты опять соврешь, — буркнул Гвоздиков.

Анфалов завернулся.

— И чтоб увидать этот настоящий завет, — опять начал ямщик, — говорит он, надо всем, кто теперь живет по разбитым заповедям, сходить в стародубские слободы и принять там от старцев басловение, да прямо оттуда, не заходя ко дворам, идти в Русалим-град. Там, говорит, всякое душевное исцеление восприимешь и к истинному завету пристанешь.

— Там всяка плоть немоществующая исцеление приемлет, — сказал не утерпевший Анфалов.

— Что?

— Всякая плоть немощная, говорю, там исцеление приемлет.

— А ты почем знаешь? Был ты там? — спрашивал вечный антагонист Анфалова Гвоздиков.

— Был! Мало чего не был, да знаю.

— Верный человек, что ли, опять сказывал?

Все засмеялись.

— Нет, не человек сказывал, а сам читал.