- Сударыня! Позвольте вам заметить, что я вовсе не лучинка. Так как вы простая глиняная утка, то и не можете меня оценить. Я никогда не был лучинкою. У меня дедушка был Курилка, бабушка Курилка и сам я настоящий Курилка, граф Курилка. Вот как!

- Послушайте, граф Курилка, - сказала кукла, у ног которой на полу лежал Курилка. - Вы всех нас крепко обязали бы, если б немножко помолчали.

- Ах! мадемуазель! Прошу тысячу извинений, что не заметил вас тотчас же. Но вы просто меня ослепили! Такой прекрасной дамы я еще не видывал. Вы вероятно были в большой зале; там все барышни носили меня на руках, но ни у одной нет такой прекрасной лайковой ручки, как у вас. Я лежу у ваших ног, неужели вы не тронетесь этим и не отдадите мне вашей руки? Вы не смотрите, что на мне нет ботинок. Я обут по моде: ведь у меня ножки тоненьки, душа коротенька. Раз я пошел купить себе ваксы для лайковых сапожек в самый лучший магазин. - "Почем, говорю, стоит банка лучшей ваксы-стираксы, просите дороже, потому что я сам богач". - "Две копейки с гривной". - "Это дешево.

Отрежьте мне на полтинку одну половинку". - "С большим бы удовольствием, говорят, но у нас теперь нет отрезалок, все вышли"...

Но никто уже не слушал Курилку. Все зажали уши и, кто как мог, крепко спали, а он говорил, говорил, бормотал, бормотал и, наконец, сам заснул.

В полночь все игрушки проснулись, потому что они играют в самих себя только тогда, когда все в доме спят.

- Кукуреку! - закричал картонный петух.

Барабан пробил зорю. Уточка начала пищать. Труба затрубила, и фарфоровый попугай сказал: "Bonjour, papa!" Кошка сказала: "Давайте петь, меня никто не продувал уже третий день и у меня животик засорился"; она начала прыгать и кричать: мя, мя, мя!..

- Ах, это отлично, - вскричал Курилка и вскочил на ноги, - давайте петь! Когда я был в большой зале, там все пели и я лучше всех; я удивительный музыкант и сочинил отличную песню, которую везде поют на святках! - И он завизжал самым тонким голосом: