Иногда кажется, что Гоголь умирал всю свою жизнь, и это уже всем надоело. Он специализировался на этом занятии, и сравнение с погребенными заживо вырывалось у него так часто, как если бы мысль о них неотступно его точила и мучила. Не просто - о смерти, но именно - о живом мертвеце, обреченном на физический ужас насильственного погребения. "Страшную муку, видно, терпел он. - Душно мне! душно!.."

Гоголь носил в груди чувство гроба, и пророческий голос его звучал поэтому с какой-то надтреснутой, подземной глухотой, с неприличным подвизгиванием, подвыванием: "Соотечественники! страшно!.."

"Несчастный вздрогнул. Ему казалось, что крышка гроба захлопнулась над ним, а стук бревен, заваливших вход его, казался стуком заступа, когда страшная земля валится на последний признак существования человека" ("Кровавый Бандурист", 1832 г.).

Подобными намеками, прогнозами - иной раз неосознанными, преподанными с комическим вывертом, в другие же моменты звучащими мрачным, прямым предзнаменованием - полон Гоголь. Сейчас приходится лишь удивляться, как, слыша это - не слышали, видя - не уразумели. Впрочем, сам он заранее дал тому объяснение. Последние десять-двенадцать лет его жизни прошли в тумане того невнятного состояния, о котором он предупреждал в завещании и которое, будучи одной из душевных тайн его, в более обширном размере отразилось на умонастроении Гоголя и его литературных трудах. В статье 1846 года "Исторический живописец Иванов" (Письмо к М. Ю. Вьельегорскому), вошедшей в "Выбранные места из переписки с друзьями", он так описал этот переходный, как ему рисовалось, на самом же деле большой, завершающий период своей жизни и деятельности: