- Ты чего, милая? Что, родимая? Ай украли чего?

- Украли, - Анисья привычно, по-лагерному полоснула губу уцелевшими резцами, кровь потекла по подбородку, по ватнику - такому странному, такому чужому и нелепому рядом с легкими платьями. - Жизнь украли мою.

Не поняли бабоньки, однако обласкали, с собой увели, чаем поили. Расспрашивали, но ничего Анисья больше им не сказала. Пила чай, глядела в мир запустевшими глазами, громко вздыхала, и тогда что-то екало в ней, как в старой изработанной лошади. И бабы замолчали и глядели на нее жалостливо, по-русски голову горсткой подперев и вытирая слезы концами платочков.

- Подремли, милая. Мы тебе мягкое постелим.

- Нет, - Анисья тяжело помотала головой. - Стоять мне надо на этой дорожке.

Вышла на палубу и стала на носу, на самом ветродуе. Ночь шел пароход до Красногорья, и всю ясную эту белую ночь Анисья простояла на палубе, глядя на родные берега, мимо которых провезли ее на тюремной барже больше четверти века назад.

- Анисья Демова, - вздохнул председатель колхоза (тогда еще колхоз последние годочки доживал).- Что же мне с тобой делать-то, Анисья Демова?

- Ты начальник, ты и думай, - безразлично сказала она. - В тридцатом, значит, знал, что делать, а теперь, значит, не знаешь?

- В тридцатом я, Анисья Поликарповна, без штанов еще бегал. Ты из Демова родом?

- Демова из Демова.

- Демова из Демова,- повторил председатель. - Там за мной четыре десятка пустых изб числится: может, сторожихой туда, а? Любой дом выбирай, разбежалось твое Демово. Одна глухая старуха Макаровна век доживает.

- Одна? - улыбнулась Анисья. Спокойно и горько. - Там одних раскулаченных двадцать три семьи было. Помнишь, бесштанный?

- Помню, - кивнул председатель. - Хоть я сам курский, а помню. Я все помню. Хочешь, корову тебе дам?