- Аниша мне еще в поезде призналась: баба, говорит, я, Леря Милентьевна, глупая баба, - грустно уыбалась Калерия Викентьевна. - А сама, вижу, прямо от счастья светится. Ну, думаю, влюбилась моя Аниша, и слава богу, что влюбилась, что хоть глоток чистый ей достанется после всей мути каторжной. Поздно приехали, во втором часу: храп висел над пустым Демовым. Вон, говорит, мужик мой храпака задает. Никакого, правда, проку от него нету, кроме что звуки разные, а - приятно. Утром, говорит, сама познакомишься... А утром проснулась я - ничего со сна не пойму. Голосит кто-то дурным голосом. Выбежала я в одной рубашке - глядь, моя Аниша на веревочке за собою старичка ведет. Руки у него связаны, на шее - петля, и орет. "Что такое?" - спрашиваю. Вот, говорит, соколик мой проворовался, все денежки мои пропил-прогулял, и я его топить веду. Но не в Двину, чтоб не поганить, а в болото... Еле-еле уговорила я ее смертную казнь высылкой заменить...
Улыбается Калерия Викентьевна. Грустно и ласково, трогательно и печально, вспоминая неуклюжую любовь дорогой своей Аниши.
- Выслала
6
Да, Калерия Викентьевна Вологодова осталась на Котласской пристани: это и поэтическая метафора и реальность одновременно, потому что так она мне говорила сама. Она верила в одномоментность своего превращения, ибо отсюда пошел иной отсчет дней ее на этой земле, ее собственная шкала и мера. Но если несгибаемый дух Калерии Викентьевны был способен на мгновенную метаморфозу, то естеству понадобились ступени вживания в новую ипостась. И это опять-таки не мои домыслы, а собственные признания бабы Леры, умевшей смотреть не только вокруг себя, но и внутрь себя, в душу свою, которую она изучала постоянно с прилежанием и любопытством гимназистки.